Продолжая читать этот текст вы подтверждаете (не перед родителями, друзьями, государством, мной или ещё кем-то), а перед самим собой, перед тем Богом, который находится в вас, что вам исполнилось 16 лет.
Если вам ещё нет 16 лет, то всю ответственность за чтение этого текста вы берёте на себя. Знаю, что такое предупреждение лично меня бы не остановило. Ну и ладно.
Вечером чиновник N возвратился в свою NN-комнатную квартиру. Он зашёл в здание. Зашёл в свой собственный лифт и нажал одну единственную кнопку. Дверцы закрылись, лифт начал движение. Через несколько секунд он уже был у своих дверей и несколько растеряно смотрел на связку ключей. Он всё ещё не мог запомнить, какой же ключ именно от этой квартиры, но… сделав 2 неверные попытки, с третьей он подобрал-таки ключ и взошёл в апартаменты.
В квартире было всё так же пусто и холодно, хотя датчик температуры показывал 25°C. Он хотел было сделать потеплее, но передумал, когда вспомнил, что от излишней жары у него болит голова.
<...>
Приглушённый свет в комнате почему-то напоминал ему детство, когда он с Мамой ездил к Бабушке в деревню, на месте который сейчас были лишь полуразрушенные остатки домов. Чтобы прогнать эти мысли, он выпил немного французского и посмотрел на часы. Было 22:10.
Рука невольно потянулась к телефону. Он нехотя открыл список контактов. Сегодня он хотел позвонить ей, чтобы она скрасила его вечер. Честно говоря, он даже забыл, как её зовут: то ли катя, то ли маша, то ли таня. В его списке контактов она была внесена просто как "минет3".
Недолго думая он нажал, и через мгновение послышались гудки.
– Привет.
– Привет. Приедешь сегодня?
– Да.
– Жду.
Им уже не нужно было много слов, чтобы всё понять. Хотя в первый раз он нежно признавался ей в любви и клялся в вечной предначертанной только им судьбе. Но то было 20 лет назад, и сейчас даже он (не говоря о нас — наблюдающих за его жизнью), даже он сомневался в том, что это было и что воспоминания его не обманывают.
Её звали Анна. Если мы посмотрим на неё, то мы мало сможем о ней узнать. Невзрачная, но красивая; грустная, но улыбающаяся; заносчивая, но добрая. Кажется, в ней сочеталось то, что невозможно было найти ни в одной другой.
Когда чиновник N позвонил ей, она предавалась снам. Ей было немного одиноко, и даже верный друг Свет не спасал её от грусти, хотя его милый лай определённо сглаживал её печали.
Иногда на неё накатывали мысли: "Неужели меня так легко купить? За какую-то безделушку…" В этот момент её лицо становилось серьёзным и задумчивым. В этот момент она вспоминала о своём детстве, как девочкой мечтала о семейном счастье, любви, подвигах, принцах.
Если бы мы могли за ней подглядеть в такие часы, то мы бы увидели в её зелёных глазах прозрачные, словно капельки утренней росы, слёзы…
Но на следующее утро она ехала к другому клиенту с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться к этим глупым наивным мыслям. Её грудь была чуть обнажена, и она готова была ещё один день провести с тем, кто никогда не сделает её по-настоящему счастливой. Но она привыкла забывать об этом и чувствовала себя вполне хорошо, наслаждаясь утренним свежим бризом.
Но это ей ещё предстоит. Сейчас же она садилась в такси, чтобы примерно через 30 минут быть у чиновника N в его NN-комнатной квартире.
<...>
На часах было 23:10. Чиновник N сидел на кровати и смотрел на Анну. Анна стояла на коленях и не торопясь снимала с него брюки. В воздухе повисло молчание, и лишь звук расстёгивающейся ширинки нарушал, кажется ненарошно, его.
– Может, в душ сначала?
– К чему такие сложности?
И правда, кажется, эти двое совсем отвыкли от сложностей, либо просто забыли…
Чуть вдалеке стояла пустая бутылка французского. И можно было бы предположить, что ещё несколько минут назад они говорили о чём-то важном, но мы это уже никогда не узнаем, а они никогда не расскажут нам об этом, унеся эту тайну с собой в ничто.
Прошло ещё несколько минут. Анна ритмично двигала головой, а чиновник N пытался найти в этом смысл. Его это уже не так забавляло, как раньше, поэтому он старался больше ради привычки, чем ради наслаждения. Знакомый доктор сказал ему, что через 10 лет, вероятно, он (этот чиновник) потеряет и эту привычку. Такое положение дел его немного беспокоило, но он не привык думать так далеко, поэтому он аккуратно взял Анну за волосы и чуть более интенсивно стал использовать её голову. Анна не сопротивлялась, а лишь изредка давилась, что, впрочем, было в порядке вещей в таких делах.
<...>
На часах было около полуночи. Анна ушла; и лишь её запах ещё напоминал о том, что она была, кажется, последней надеждой, которую чиновник N так небрежно использовал. Он стоял у окна, смотрел на ночную Москву (или ещё какой-то город) и думал об этом. В моменты очень сильной тоски он вспоминал те 20 лет и их первую встречу, и слёзы пронзали его изнутри: "Что же мы сделали с тобой, Россия? Что же мы сделали…"
Вдруг он вспомнил, что на завтра на самое утро было назначено срочное совещание, которое он не мог пропустить, т.к. там будет сам <>. Повесткой значились протесты молодёжи. "И что они протестуют", — подумал он. — "Мой вот в Риме сегодня наслаждается молодостью, а этим всё неймётся. Молодость — это же счастье, а они его тратят в этих глупостях. Не понимаю".
<...>
Было далеко за полночь. Чиновник N тихо храпел в своей NN-комнатной квартире, а Анна лежала в ванной и водила пальцем по груди. Возможно, она вспоминала ту самую молодость, о которой чиновник N думал буквально пару-тройку часов назад, а, может, просто пыталась забыться. Сложно понять мысли женщины в такие моменты одиночества. Зачастую она сама не в силах их понять. Что же говорить о нас, простых наблюдателях.
Она хотела было позвонить своему давнишнему другу, но невыносимое чувство презрения к себе не позволило ей это сделать: "Что же я сделала с тобой, Моя Душа? Что же я сделала…"
<...>
Стихли последние отзвуки уходящего дня. Природа погрузилась в сон, а вместе с ней и большинство homo sapiens. Луна осветила окна всех домов грустным белым светом. Завтра наступит пробуждение.
Z
День не задался с самого утра. Сначала чиновник N несколько минут блуждал по комнатам, безуспешно пытаясь найти, где установили унитаз. Наконец, он набрёл на ванную комнату (к слову, одну из) и выполнил все необходимые действия, облегчённо вздохнув в конце. Он утешил себя мыслию о том, что живёт в этой квартире всего несколько дней и ему простительно пока иногда забывать, где что находится.
Затем он открыл окно и резкий химический запах ударил ему в нос. Уже много лет город периодически накрывало этим ядовитым облаком, но в новостях утешали и говорил, что это естественное явление природы. Чиновник всегда верил всем новостям и поэтому с обречённым вздохом быстро закрыл окно. Тем не менее, ему не нравилось такое положение дел и он позвонил Витьке — мастеру на все руки.
– Вить, ну невозможно! Срочно поставь мне в квартиру кондиционер, и что-то чистящее воздух от этой гари и подобного! В каждую комнату, где есть окно. И за собой уберите, чтобы было чисто, как сейчас. $10000 баксов я тебе сейчас переведу. Если потребуется ещё — звони, но без нужды не беспокой.
– Слушаюсь <И.В.> будет сделано в лучшем виде.
<И.В.> отключился и бросил телефон подальше от себя…
Но на этом несчастья чиновника N не закончились. Пока он искал путь на кухню (к слову, одну из), он наткнулся на комнату, где спала его жена. Они уже давно не общались, но чисто формально иногда появлялись вместе, когда, например, чиновник N открывал какой-нибудь объект всегосударственного значения.
Так вот, взойдя в её комнату, он неосторожно хрустнул паркетом, и она проснулась. Их глаза встретились и налились яростью, смешанной с отчаянием. Она сказала ему лишь одно слово: "Уйди!", но, кажется, в нём была скрыта вся их жизнь. Он было хотел что-то ответить, но передумал, резко развернулся и вышел из комнаты, надеясь никогда больше не найти случайно это помещение. "Это помещение" — вот так оно ему представлялось, как какое-то недоразумение, которое строители всунули к нему в его NN-комнатную квартиру.
Претерпев все несчастья этого утра, чиновник N наконец оказался на своей любимой кухне. Марфочка (так он нежно звал молоденькую девушку, которая готовила ему еду), Марфочка уже доканчивала последние блюда и, заметив <И.В.>, робко улыбнулась. В этот момент ему показалось, что это единственная радость в его жизни. Марфочка лишь недавно закончила школу и была невинна как голубь. Готовить её научила Мама, которая всегда очень переживала за неё, когда Марфочка ходила в квартиру чиновника N.
Но чиновник N хотя и был последним подлецом (как он любил себя называть между коллегами), но он никогда не позволял себе ничего плохого по отношению к Марфочке, и она платила ему взаимностью.
Кажется, в этот момент добро наполняло их души. Впрочем, чиновник N не любил такие сентиментальные мысли и старался всеми силами их отгонять. У него это вполне себе получалось.
<...>
Хорошо позавтракав и набравшись сил, чиновник N начал собираться в свет. Привычный галстук, костюм за 10 зарплат медсестры и золотая запонка ничуть не радовали его. Сейчас все его мысли были заняты ей — виллой на берегу великолепного чистого озера среди покрытых снегами вершин гор и сочно зелёных равнин далёкой страны. Ему не терпелось оставить весь этот мрак (так он часто называл то место, где он родился) и погрузиться в чистый свежий воздух, чистый свежий воздух, чистый свежий воздух…
На миг ему захотелось никогда больше не возвращаться в эту NN-комнатную квартиру с богатым интерьером, но странной судьбой. Но каждый вечер (за редким исключением) он возвращался, будто прикованный долгом перед родиной, долгом перед отечеством, долгом перед людьми.
И каждый вечер его утешала женщина (всегда разная, он не любил привязанностей), а иногда девушка. Он давно привык к их холодности и наигранной страсти и не придавал этому никакого значения, позволяя им обманывать себя день за днём, удовлетворяя его одиночество. Несколько сотен баксов, разбросанных на столе, и бутылка хорошего вина оживляли почти любую пассию. Ему этого было достаточно. Он знал за что его любят и поэтому просто забывался в угаре приходящих эндорфинов, отдаваясь своей животной природе.
<...>
Привычный путь: двери — лифт — mersedes. Чиновник N вышел из здания и взглянул на окна своей NN-комнатной квартиры. В них было пусто и его почему-то пробрала дрожь. На миг лицо его сжалось в страшной гримасе. Охранник, стоявший чуть поодаль от него, сильно испугался, но сказать ничего не решился, боясь потревожить патрона.
Казалось, дальше всё пойдёт своим чередом: чиновник N сядет в mersedes; два охранника сядут на задние сиденья; он скажет водителю "поехали"; и водитель нажмёт газ; очередной скучный день и жалующиеся по любому поводу пенсионеры вторгнутся в его беззаботную жизнь. Как же ему это всё надоело…
Но вдруг он услышал смех. Он обернулся и увидел мальчика. Оборвыша. Похоже, сироту. В одной руке он держал какой-то пакет, кажется, с клеем, а другой показывал на него своему приятелю, который стоял за его спиной.
– Что смеёшься? – вырвалось у чиновника N.
– Привет, дядя! – отразилось в ответ. И дерзкая улыбка появилась на лице мальчика.
Охраннику это не понравилось, и он взял мальчика за руку, чтобы убрать с дороги, позволив таким образом патрону сесть в mersedes. Но <И.В.> остановил его. Он подошёл к мальчику, достал из пиджака свой бумажник и сунул ему в руку.
– Бери!
Мальчик удивился, но бумажник взял. Его приятель испуганно смотрел, ожидая, что будет дальше.
Дальше чиновник резко (не как обычно) открыл дверцу машины, сел и, не дожидаясь пока охранники сядут вслед за ним, громко и чётко сказал водителю: "Езжай в аэропорт!". Ещё чуть повысив голос он добавил в открытое окно: "Со мной не садитесь. Сегодня свободны". Через секунду машина тронулась и повезла его совсем не туда, куда он обязан был явиться.
Отъезжая от здания, он видел, как мальчишки убегали с его бумажником, в котором было несколько тысяч долларов, немного евро и рубли на всякий случай. В голове его пронеслась мысль: "Не вернусь! Пусть убивают, но не вернусь!"
Через минут 10 его машина уже неслась по встречке и мигалка сверкала в лучах восходящего солнца, бережно охраняя его от многочасовых пробок и злобной черни.
<...>
<...>
<...>
Спустя много лет мы вернулись в эту квартиру. Каждый квадратный сантиметр её был покрыт пылью. Несколько раз её пытались продать, но безуспешно. Репутация "нехорошей квартиры" навсегда сохранилась в памяти потомков. Даже самые отъявленные негодяи сторонились её, помня тот ужасный несчастный случай, который приключился с чиновником N всего через несколько месяцев после того, как он покинул эту NN-комнатную квартиру.
Лишь пустая бутылка французского, потемневшая то ли от времени, то ли от того, что изначально была тёмной, одиноко напоминала тот последний вечер, когда он видел Анну, и тот разговор, бессмысленный по сути, но важный по факту, который изменил всю его жизнь.
[черта]